НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ
(1809—1852)
Основные этапы жизни и творчества
Классик русской литературы родился в местечке Большие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье помещиков среднего достатка. Детство провел в имении родителей Васильевке.
В 1818 г. он поступил в Полтавское уездное училище, а через три года — в Гимназию высших наук в Нежине. В гимназические годы проявилась разносторонняя одаренность Н. Гоголя: он хорошо рисовал, талантливо исполнял комические роли в ученических спектаклях, пробовал сочинять героические поэмы, сатирические повести, шутливые песни, романтические баллады. В 1828 г., окончив гимназию, Н. Гоголь отправился в Петербург, надеясь сделать юридическую карьеру. В столице он с большим трудом получил место мелкого канцелярского чиновника. В 1830—1831 гг. он служил писцом, помощником столоначальника. Работа в канцеляриях разочаровала писателя, но дала богатый материал для будущих произведений.
В 1831—1832 гг. Н. Гоголь опубликовал «Вечера на хуторе близ Диканьки». Сборник с восторгом был встречен читателями и сделал имя писателя известным. В 1835 г. появились еще два сборника Н. Гоголя — «Миргород» и «Арабески». В последний автор включил повести «Невский проспект», «Записки сумасшедшего» и «Портрет». Несколько позже вышли повести «Нос» и «Шинель». Критика назвала эти пять произведений «петербургскими повестями», потому что их объединял образ Петербурга. Город в изображении Гоголя предстает странным, жестоким по отношению к «маленькому человеку». Здесь деньги заменяют талант, а чин и служебное положение — ум и нравственные качества.
В 1836 г. Н. Гоголь создал комедию «Ревизор», имевшую оглушительный успех. Шесть лет напряженной литературной деятельности привели к тому, что писатель устал морально и физически. В июне 1836 г. он выехал за границу, в 1837-м обосновался в Риме. Николай Васильевич прожил в Европе двенадцать лет, лишь ненадолго выезжая в Россию. За границей он написал поэму «Мертвые души» — книгу, которая, по выражению писателя А. Герцена, «потрясла всю Россию».
В 1848 г. Н. Гоголь вернулся на родину. В последние годы жизни он плохо себя чувствовал, страдал из-за сомнений в собственном писательском таланте. Незадолго до смерти он сжег свой многолетний труд — второй том «Мертвых душ».
21 февраля 1852 г. писатель скончался.
Гоголь и Украина
Детство и юность Николая Васильевича связаны с Украиной. Он всегда живо интересовался ее историей, а в молодости планировал осуществить грандиозный труд, посвященный этой теме. О нем Н. Гоголь сообщал друзьям: «Историю Малороссии я пишу всю, от начала до конца. Она будет или в шести малых, или в четырех больших томах».
Писатель хотел «представить обстоятельно», как образовался «воинственный народ, козаки, означенный совершенною оригинальностью характера и подвигов; как он три века с оружием в руках добывал права свои и упорно отстоял свою религию... как мало-помалу вся страна получила новые, взамен прежних, права».
В 1834 г. Николай Васильевич дал объявление в нескольких периодических изданиях о намерении опубликовать «Историю Малороссии» и просил присылать ему различные материалы: записки, летописи, песни и т. д. К сожалению, этот замысел так и не был реализован. Однако своим художественным творчеством писатель пробудил интерес к украинской культуре. В сборнике «Вечера на хуторе близ Диканьки» он создал поэтический образ Украины, овеянный поверьями и легендами. Его сельские красавицы и удалые парубки олицетворяют лучшие черты украинского народного характера: смекалку, веселость, свободолюбие, храбрость.
Трагедия «маленького человека» в повести «Шинель»
В повести «Шинель» поднята традиционная для русской литературы тема «маленького человека». Акакий Акакиевич Башмачкин — типичный «маленький человек». У героя невысокий чин титулярного советника1, он не одарен выдающимися способностями и не обладает сильным характером. Более того, Башмачкин безропотно терпит постоянные насмешки своих коллег. Незлобивость и кротость героя подчеркивается его именем, которое переводится с древнегреческого как «незлобивый», «невинный». Отчество, образованное от того же имени — Акакий, усиливает эти качества.
Если романтический герой-бунтарь, разочарованный действительностью, восстает против всего мира, то «маленький» человек смиряется с самыми неблагоприятными жизненными обстоятельствами. Так Башмачкин, сталкиваясь с необходимостью пошить новую шинель, несколько месяцев голодает и ограничивает себя во всем, чтобы скопить необходимую сумму.
Однако судьба оказывается жестокой к герою: обретенную ценой больших лишений шинель отнимают уличные грабители. На этом мытарства чиновника не заканчиваются. Он пытается добиться, чтобы власти начали поиски грабителей, но сталкивается с равнодушием сильных мира сего к его бедам. В конце концов, перемерзнув в старой дырявой шинели, Башмачкин умирает.
Герой не случайно гибнет не вследствие кражи шинели, а после встречи с безымянным «значительным лицом», не пожелавшим войти в его положение. «Значительное лицо» у Н. Гоголя олицетворяет
жестокий миропорядок, при котором чин важнее человека и драмами и горестями маленьких нечиновных людей пренебрегают.
Роль гротеска и фантастики в повести "Шинель"
Гоголевский «маленький человек» мал не только по своему социальному положению, но и духовно. Круг его интересов и желаний очень узок. Чтобы подчеркнуть убогость жизни Башмачкина, Н. Гоголь использовал гротеск. Например, когда герою поручили не просто переписать документ, а составить новый, переменив заглавие и несколько глаголов, это оказалось для него непосильной задачей. Уродливо комична и речь героя, объяснявшегося «большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения». При затруднениях Акакий Акакиевич совсем не оканчивал фразы, произнося: «Это, право, совершенно того...».
Рассказывая о любви Башмачкина к переписыванию, Н. Гоголь также гротескно преувеличивает ее: «Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы».
Таким образом, Гоголь создал гротескную фигуру чиновника, вся жизнь которого сосредоточена на переписывании бумаг. Но при всем убожестве внутреннего мира Башмачкина герой вызывает и несомненную симпатию, потому что он искренне увлечен своим делом.
Финал повести принято называть фантастическим. Однако точнее было бы говорить о «нефантастической фантастике», поскольку рассказ о заключительных событиях облекается в форму слухов, которым можно верить или не верить: «По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели. »
С одной стороны, финал выражает веру в осуществление справедливого возмездия. Но с другой, конец повести имеет трагичный оттенок, потому что душа Башмачкина и после смерти не обретает покоя, охваченная жаждой мщения. Кроме того, не слишком впечатляют изменения в поведении «значительного лица»: он лишь стал реже кричать на подчиненных.
Смысл названия повести "Шинель"
Образ шинели не случайно становится заглавным для повести. Именно необходимость пошива новой шинели в корне меняет однообразное существование героя. Мысли о шинели полностью поглощают
Акакия Акакиевича и даже вытесняют его прежнюю страсть к переписыванию. В мечтах о новой шинели герой преодолевает многочисленные трудности и идет на жертвы, что делает ее еще более желанной. Шинель наполняет жизнь Башмачкина смыслом и даже пробуждает такие неожиданные качества, как смелость и дерзость: «Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли точно куницу на воротник?» Появление шинели кардинально меняет образ жизни чиновника: его приглашают в гости к помощнику столоначальника, где герой довольно приятно проводит время. Более того, на обратном пути он даже подбегает «было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою».
Название повести подчеркивает убогость интересов «маленького человека», воплощением которых является вещь — шинель. Шинель становится смыслом жизни для Башмачкина, а ее утрата приводит к смерти героя.
Значение повести для развития мировой литературы
Французский критик Эжен Вогюэ в статье о Ф. Достоевском сформулировал фразу, ставшую крылатой: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели». Критик имел полное право так говорить. Повесть «Шинель» действительно оказала огромное влияние, прежде всего на русскую литературу.
В своей повести Н. Гоголь создал героя, судьба и трагическая смерть которого полностью предопределены его социальным положением. При этом Башмачкин показан неоднозначным: с одной стороны, он вызывает сочувствие и симпатию своим трудолюбием, кротостью, непритязательностью, с другой — ужасает ограниченностью интересов, отсутствием духовной жизни и устремлений. Однако, согласно Н. Гоголю, даже такая ограниченная, жалкая личность достойна уважения и остается человеком.
Башмачкин стал первым в целой галерее литературных персонажей. Исследователи считают его преемниками таких разных героев, как кроткий, «положительно прекрасный» князь Лев Мышкин из романа Ф. Достоевского «Идиот» и панически боящийся жизни чиновник Беликов из рассказа А. Чехова «Человек в футляре».
Повесть Н. Гоголя сыграла важную роль и в развитии мировой литературы. Поднятые в ней проблемы переосмысливали многие авторы. Например, популярнейший французский писатель ХХ в. Ж. Сименон сказал: «Я учился у Гоголя умению проникать в скрытый драматизм жизни, которая может быть искалечена из-за чисто внешнего, на первый взгляд, ничтожного повода. Я учился и учусь у Гоголя придавать трагическое звучание незаметным судьбам «маленьких людей».
Осмысливаем прочитанное
1. Где родился Н. Гоголь, какое образование он получил?
2. С какой целью Н. Гоголь отправился в Петербург? Оправдались ли его надежды?
3. Перечислите прочитанные вами произведения Н. Гоголя. Какие темы и проблемы в них затронуты?
4. Что связывает писателя с Украиной?
5. Назовите главную тему повести «Шинель». Кто еще из классиков обращался к этой теме?
6. Что такое гротеск? С какой целью Н. Гоголь использовал в своем произведении элементы гротеска и фантастики?
7. В чем значение повести Н. Гоголя для развития русской и мировой литератур?
Готовим проект
8. Подготовьте обзор документального фильма (или отзыв о нем) «Птица-Гоголь» (реж. С. Нурмамед и И. Скворцов, ведущий Л. Парфёнов, 2009).
ШИНЕЛЬ
Повесть
(В сокращении)
В департаменте... но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. <...> Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом. Итак, в одном департаменте служил один чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным. Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наостри-лись вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. <...> Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным
и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. <...> «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. <...> Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет
его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным...
Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписы-ванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то
отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. <...> Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице. <. >
Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для собственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал <. > когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра? <...>
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз. <. > Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка1; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство:
воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. <...>
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу <...> Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. <. >
[Петрович осмотрел шинель и сказал, что сукно слишком износилось и нужно шить новую.]
Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися... <...> Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. <...> Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжение нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке;
ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. <...> Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. <...>
[Башмачкин и Петрович купили сукно, мех, и портной засел за работу. Через две недели шинель была готова.]
Это было. трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. <. > Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; <. > оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. <. > Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо.
[Башмачкин не заметил, как пришел в департамент. Сотрудники предложили «вспрыснуть» обновку. Один из чиновников пригласил сослуживцев к себе в гости. Герой прекрасно провел вечер и поздно ночью отправился домой.]
Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то
недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. <...> Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник. <...> Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к част-ному1, <...> что он даже ей знаком. <.> Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою комнату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря
в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказать, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. <...> Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному <...>; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу, что значительное лицо, спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу. Какая именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. <. > Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. <. > Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. <. > Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый
человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон. <...> В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? <...> К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник». — «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями. <...> Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя
в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.
— Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне...
— Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того. ненадежный народ.
— Что, что, что? — сказал значительное лицо, — откуда вы набрались такого духу? <.> Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.
Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.
Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. <.> В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров;
ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. <...> На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. <...> Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира. <. >
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели. <...> Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. <. > В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. <. >
Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо, который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. <...> Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное
впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. <...> Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. <. > Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. <...> Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» <...> Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным:
«Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. <...>
1841
Размышляем над текстом художественного произведения
1. Как вы думаете, почему в начале произведения Н. Гоголь не называет департамент, о котором идет речь, именуя его «одним департаментом»?
2. Автор заявляет, что «у нас прежде всего нужно объявить чин». Но при этом сначала описывает внешность героя. С какой целью, по вашему мнению, он делает это?
3. Что обозначает имя главного героя? Почему, на ваш взгляд, именно такое имя выбирает автор для своего героя? Какой смысл заключается в его удвоении (герой не просто Акакий, а Акакий Акакиевич)?
4. Есть ли у героя другие развлечения и привязанности, кроме переписывания? О чем это свидетельствует?
5. Как вы считаете, почему, собирая деньги на шинель, Акакий Акакиевич «сделался как-то живее, даже тверже характером»?
6. По вашему мнению, почему автор так подробно описывает характер значительного лица, но не называет его имени?
7. Подумайте, почему Н. Гоголь назвал свою повесть «Шинель». Предложите другие варианты названия.
8. Вспомните, что такое художественная деталь. Как вы думаете, можно ли считать деталью вицмундир Башмачкина?
9. Вспомните, что такое гротеск. Докажите, что при изображении главного героя автор использовал гротеск.
10. В творчестве какого писателя впервые возникает образ «маленького человека»? В чем проявляется новаторство Н. Гоголя в трактовке образа «маленького человека»?
Комментируем высказывание специалиста
11. Критик С. Шевырев писал: «Акакий Акакиевич возбуждает ваше сочувствие не своей внутренней личностью, а тем положением, в какое общество его поставило». Согласны ли вы с его мнением?
Приглашаем к дискуссии
12. На электронном образовательном ресурсе interactive.ranok.com.ua рассмотрите иллюстрации к «Шинели» Б. Кустодиева, П. Боклевского, Ю. Игнатьева, Л. Подлясской. Кому из художников, с вашей точки зрения, точнее удалось передать образ Башмачкина?
Готовим проект
13. Используя материалы электронного образовательного ресурса interactive.ranok.com.ua, подготовьте проект «Образ Акакия Акакиевича в интерпретации мастеров других видов искусств».
Реализуем творческие способности
14. Представьте, что вы получили задание создать саундтрек к фильму, снятому по повести Н. Гоголя. Какую музыку вы бы выбрали?
ИДЕМ В БИБЛИОТЕКУ
Ваши представления о литературе Х1Х в. расширятся, если в библиотеке или на электронном образовательном ресурсе interactive.ranok.com.ua вы прочитаете такие произведения: стихотворения В. Жуковского «Море», «Песня», «Желание»; лирику Дж. Г. Байрона, его поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», «Корсар», «Гяур»; роман В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»; повесть Э. Т. А. Гофмана «Крошка Цахес по прозванию Циннобер»; цикл произведений А. Мицкевича «Крымские сонеты»; произведения А. Пушкина «Пиковая дама», «Цыганы», «Борис Годунов», «Медный всадник», «Маленькие трагедии»; произведения М. Лермонтова «Демон», «Маскарад»; произведения Н. Гоголя «Мертвые души», «Портрет», «Нос»; повесть Н. Лескова «Очарованный странник»; новеллы Ги де Мопассана;
новеллы П. Мериме «Кармен», «Венера Илльская», «Маттео Фальконе».
ПОДВОДИМ ИТОГИ
1. Выполните одно из творческих заданий:
• напишите сочинение «Чем меня привлекают герои прометеевского типа, созданные Дж. Г. Байроном»;
• напишите сочинение-рассуждение «Разве может ум принести горе?» (на основе комедии А. Грибоедова «Горе от ума»);
• напишите эссе «Тип «лишнего человека» в русской классике» (на основе романов А. Пушкина «Евгений Онегин» и М. Лермонтова «Герой нашего времени»);
• напишите эссе «Боль за человека или насмешка над ним?» (на основе повести Н. Гоголя «Шинель»).
Это материал учебника Литература 9 клас Полулях, Надозирная