mozok.click » Світова література » Генрих Бёлль - Путник, придешь когда в Спа…
Інформація про новину
  • Переглядів: 6128
  • Автор: admin
  • Дата: 29-08-2017, 15:29
29-08-2017, 15:29

Генрих Бёлль - Путник, придешь когда в Спа…

Категорія: Світова література

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ

(1917—1985)

Совесть Германии

Генрих Бёлль — немецкий писатель и переводчик — родился в Кёльне. Он был восьмым ребенком в семье потомственного столяра-краснодеревщика Виктора Бёлля и его жены Мари. Генрих окончил школу в родном Кёльне. Во время учебы начал писать стихи и рассказы.

На годы детства писателя пришлось становление нацистского режима в Германии. Ровесники Генриха массово вступали в молодежную военизированную организацию национал-социалистической партии «Гитлер-югенд». Однако в семье Бёллей придерживались антифашистских взглядов, и Генрих уклонился от членства в этой организации.

Участия во Второй мировой войне Г. Бёллю избежать не удалось. В 1939 г. молодого человека призвали в армию. Писатель служил на Восточном и Западном фронтах, пехотинцем прошел по дорогам Франции, участвовал в боях на украинских землях. Несколько раз Г. Бёлль получал ранения. В 1945 г. он дезертировал с фронта и сдался в плен. На несколько месяцев его отправили в лагерь для военнопленных на юге Франции.

После окончания войны Генрих вернулся в Кёльн, работал в столярной мастерской отца. Потом поступил на отделение филологии в Кёльнский университет. В этот период он много писал.

В 1949 г. Г. Бёлль дебютировал в печати с небольшой повестью «Поезд прибывает по расписанию» — произведением о молодом солдате-отпускнике, убитом вскоре после возвращения на фронт. В последовавших за ней книгах — сборниках рассказов «Путник, придешь когда в Спа...» и «Когда началась война», романе «Где ты был, Адам?» — писатель глубоко раскрыл тему войны, развенчал античеловеческую сущность фашизма.

В 1960-х гг. Г. Бёлль отошел от военных сюжетов, обратившись к другим проблемам, активно выступал в прессе с публицистическими статьями. Кроме того, вместе с женой, Анной Мари Чех, он занялся переводами произведений американских прозаиков ХХ века.

До конца своих дней Г. Бёлль много писал и выступал в прессе, принимал участие в деятельности ПЕН-клуба — международной

писательской организации. Скончался он в возрасте 67 лет. Писатель оставил после себя большое наследие: романы, повести, рассказы, пьесы, памфлеты, стихотворения, критические и публицистические статьи, рецензии. Его произведения переведены на сорок с лишним языков мира. За искренность и активную антифашистскую позицию Г. Бёлля называют совестью нации.



ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ

В 1971-м Г. Бёлль создал роман «Групповой портрет с дамой», в котором сквозь призму биографии героини Лени Пфайфер показал грандиозную панораму Германии XX века. Благодаря этому произведению писателя выдвинули на престижную Нобелевскую премию по литературе. В 1972-м Г. Бёллю присудили премию с формулировкой «за творчество, в котором сочетается широкий охват действительности с высоким искусством создания характеров и которое стало весомым вкладом в возрождение немецкой литературы».

Рассказ «Путник, придешь когда в Спа...»

В произведениях о войне писатель не изображал крупные сражения и героические подвиги доблестных солдат. В его понимании война — это прежде всего безмерное и бессмысленное страдание.

Жертвой преступной политики Гитлера является и герой рассказа Бёлля «Путник, придешь когда в Спа...».

Произведение представляет собой внутренний монолог молодого немецкого солдата. Искалеченный юноша попадает в тыловой госпиталь, временно размещенный в стенах его родной гимназии.

Место действия рассказа выбрано не случайно: ведь в нацистской Германии именно в школе начиналась обработка сознания юных граждан Третьего рейха1. Им внушались фанатичная вера в человеконенавистнические идеалы гитлеровского режима, презрение к «низшим» расам, романтические представления о войне и готовность отдать жизнь за фюрера.

Бёлль воссоздал типичный интерьер немецкой гимназии 1930— 1940-х гг., к деталям обстановки которой относились копии произведений

античного искусства, статуи выдающихся деятелей Античности, портреты, бюсты немецких правителей «от великого курфюрста до Гитлера» с «породистыми арийскими физиономиями». Такая обстановка была призвана способствовать утверждению нацистского мифа о том, что «высшая» германская цивилизация является законной наследницей и преемником «арийской» культуры классической Античности, служить идее возвеличивания немецкой нации.

Со всем этим резко контрастирует неприглядный быт военного госпиталя: уставшие и безучастные санитары, вялые переругивания при распределении поступивших мертвых и раненых солдат, запахи йода, табака и человеческих испражнений. Прием контраста использован и для передачи чувств героя. С одной стороны, он еще мыслит школьными идеологическими штампами, мечтает о грандиозном памятнике немецким воинам, на котором будет высечено и его имя. С другой, мучается от жажды и боли, видит весь кровавый ужас войны и впервые осознает ее бессмысленность: «...мое имя тоже будет красоваться на памятнике, высеченное на цоколе, а в школьном календаре против моей фамилии будет сказано: "Ушел на фронт из школы и пал за..." Но я еще не знал, за что...»

С этой недосказанной мыслью героя перекликается заглавие рассказа — оборванная цитата из эпитафии древнегреческого поэта Симонида Кеосского:

Путник, придешь когда в Спарту, поведай там, что ты видел:

Здесь мы все полегли, ибо так повелел нам закон.

Греческое двустишие посвящено битве 480 г. до н. э. в Фермопильском ущелье, где небольшой отряд спартанских воинов царя Леонида погиб, защищая родину от многотысячной армии персов.

Оборванная цитата превращается в скорбное пророчество о судьбе молодого поколения Германии, ставшего жертвой злой воли нацистских преступников во власти.

В образе полумертвого, душевно сломленного героя Г. Бёлль показал антигуманную сущность войны. Рассказ стал эпитафией напрасно изуродованной и загубленной жизни, одним из сильнейших антивоенных произведений в литературе XX века.

Осмысливаем прочитанное

1. Назовите основные вехи биографии Генриха Бёлля.

2. Перечислите главные темы творчества писателя.


 

ПУТНИК, ПРИДЕШЬ КОГДА В СПА...

(В сокращении)

Машина остановилась, но мотор еще несколько минут урчал; где-то распахнулись ворота. Сквозь разбитое окошечко в машину проник свет, и я увидел, что лампочка в потолке тоже разбита вдребезги; только цоколь ее торчал в патроне — несколько поблескивающих проволочек с остатками стекла. Потом мотор затих, и на улице кто-то крикнул:

— Мертвых сюда, есть тут у вас мертвецы?

— Ч-черт! Вы что, уже не затемняетесь? — откликнулся водитель.

— Какого дьявола затемняться, когда весь город горит, точно факел, — крикнул тот же голос. — Есть мертвецы, я спрашиваю?

— Не знаю.

— Мертвецов сюда, слышишь? Остальных наверх по лестнице, в рисовальный зал, понял?

— Да, да.

Но я еще не был мертвецом, я принадлежал к остальным, и меня понесли в рисовальный зал, наверх по лестнице. Сначала несли по длинному, слабо освещенному коридору с зелеными, выкрашенными масляной краской стенами и гнутыми, наглухо вделанными в них старомодными черными вешалками; на дверях белели маленькие эмалевые таблички: «VIa» и «VIb»; между дверями, в черной раме, мягко поблескивая под стеклом и глядя вдаль, висела «Медея» Фейербаха2. Потом пошли двери с табличками «Va» и «Vb», а между ними — снимок со скульптуры «Мальчик, вытаскивающий занозу»3, превосходная, отсвечивающая красным фотография в коричневой раме.

Вот и колонна перед выходом на лестничную площадку, за ней чудесно выполненный макет — длинный и узкий, подлинно античный фриз Парфенона из желтоватого гипса — и все остальное, давно привычное: вооруженный до зубов греческий воин, воинственный и страшный, похожий на взъерошенного

петуха. В самой лестничной клетке, на стене, выкрашенной в желтый цвет, красовались все — от великого курфюрстадо Гитлера... <...>

Все это быстро мелькало одно за другим: я не тяжелый, а санитары торопились. Конечно, все могло мне только почудиться; у меня сильный жар и решительно все болит: голова, ноги, руки, а сердце колотится как сумасшедшее — что только не привидится в таком жару.

Но после породистых физиономий промелькнуло и все остальное: все три бюста — Цезаря, Цицерона и Марка Аврелия, рядышком, изумительные копии; совсем желтые, античные и важные стояли они у стен; когда же мы свернули за угол, я увидел и колонну Гермеса2, а в самом конце коридора — этот коридор был выкрашен в темно-розовый цвет, — в самом-самом конце над входом в рисовальный зал висела большая маска Зевса; но до нее было еще далеко. Справа в окне алело зарево пожара, все небо было красное, и по нему торжественно плыли плотные черные тучи дыма.

И опять я невольно перевел взгляд налево и увидел над дверьми таблички «Ха» и «Xb», а между этими коричневыми, словно пропахшими затхлостью дверьми виднелись в золотой раме усы и острый нос Ницше, вторая половина портрета была заклеена бумажкой с надписью «Легкая хирургия».

Если сейчас будет. мелькнуло у меня в голове. Если сейчас будет. Но вот и она, я вижу ее: картина, изображающая африканскую колонию Германии Того, — пестрая и большая, плоская, как старинная гравюра, великолепная олеография. На переднем плане, перед колониальными домиками, перед неграми и немецким солдатом, неизвестно для чего торчащим тут со своей винтовкой, — на самом-самом переднем плане желтела большая, в натуральную величину, связка бананов; слева гроздь, справа гроздь, и на одном банане в самой середине этой правой грозди что-то нацарапано, я это видел; я сам, кажется, и нацарапал.

Но вот рывком открылась дверь в рисовальный зал, и я проплыл под маской Зевса и закрыл глаза. Я ничего не хотел больше

видеть. В зале пахло йодом, испражнениями, марлей и табаком и было шумно. <...>

Все это, думал я, еще ничего не доказывает. В конце концов, в любой гимназии есть рисовальный зал, есть коридоры с зелеными и желтыми стенами, в которых торчат гнутые старомодные вешалки для платья. <...> А кроме того, вполне возможно, что от сильного жара у меня начался бред.

Боли я теперь не чувствовал. В машине я еще очень страдал; когда ее швыряло на мелких выбоинах, я каждый раз начинал кричать. Уж лучше глубокие воронки: машина поднимается и опускается, как корабль на волнах. Теперь, видно, подействовал укол; где-то в темноте мне всадили шприц в руку, и я почувствовал, как игла проткнула кожу и ноге стало горячо.

Да это просто невозможно, думал я, машина наверняка не прошла такое большое расстояние — почти тридцать километров. А кроме того, ты ничего не испытываешь, ничто в душе не подсказывает тебе, что ты в своей школе, в той самой школе, которую покинул всего три месяца назад. Восемь лет — не пустяк, неужели после восьми лет ты все это узнаёшь только глазами? <...>

Я выплюнул сигарету и закричал; когда кричишь, становится легче, надо только кричать погромче; кричать — это так хорошо, я кричал как полоумный. Кто-то надо мной наклонился, но я не открывал глаз, я почувствовал чужое дыхание, теплое, противно пахнущее смесью лука и табака, и услышал голос, который спокойно спросил:

— Чего ты кричишь?

— Пить, — сказал я. — И еще сигарету. В верхнем кармане.

Опять чужая рука шарила в моем кармане, опять чиркнула

спичка и кто-то сунул мне в рот зажженную сигарету.

— Где мы? — спросил я.

— В Бендорфе.

— Спасибо, — сказал я и затянулся.

Все-таки я, видимо, действительно в Бендорфе, а значит, дома, и, если бы не такой сильный жар, я мог бы с уверенностью сказать, что я в классической гимназии; что это школа, во всяком случае, бесспорно. Разве не крикнул внизу чей-то голос: «Остальных в рисовальный зал!»? Я был одним из остальных, я жил, остальные и были, очевидно, живыми. <. >

Наконец-то он принес воду; опять меня обдало смешанным запахом лука и табака, и я поневоле открыл глаза, надо мной склонилось усталое, дряблое, небритое лицо человека в форме пожарника, и старческий голос тихо сказал:

— Выпей, дружок.

Я начал пить; вода, вода — какое наслаждение; я чувствовал на губах металлический привкус котелка, я ощущал упругую полноводность глотка, но пожарник отнял котелок от моих губ и ушел; я закричал, он даже не обернулся, только устало передернул плечами и пошел дальше, а тот, кто лежал рядом со мной, спокойно сказал:

— Зря орешь, у них нет воды; весь город в огне, сам видишь.

Я это видел, несмотря на затемнение, — за черными шторами полыхала и бушевала огненная стихия, черно-красная, как в печи, куда только что засыпали уголь. Да, я видел: город горел.

— Какой это город? — спросил я у раненого, лежавшего рядом.

— Бендорф, — сказал он.

— Спасибо. <...>

Я не мог более сомневаться: я в рисовальном зале одной из классических гимназий в Бендорфе. В Бендорфе всего три классические гимназии: гимназия Фридриха Великого, гимназия Альберта и. может быть, лучше вовсе не упоминать о ней. гимназия имени Адольфа Гитлера. Разве на лестничной площадке в гимназии Фридриха Великого не висел портрет Старого Фрица1, необыкновенно яркий, необыкновенно красивый, необыкновенно большой? Я учился в этой школе восемь лет подряд, но разве точно такой же портрет не мог висеть в другой школе, на том же самом месте, и настолько же яркий, настолько же бросающийся в глаза, что взгляд каждого, кто поднимался на второй этаж, невольно на нем останавливался?

Вдали постреливала тяжелая артиллерия. <...> Все это так солидно, совсем как в той войне, про которую мы читали в книжках с картинками. Потом я подумал о том, сколько имен будет высечено на новом памятнике воину, если новый памятник поставят, и о том, что на него водрузят еще более грандиозный позолоченный Железный крест и еще более грандиозный каменный лавровый венок; и вдруг меня пронзила мысль: если я в самом деле нахожусь в своей старой школе, то мое имя тоже будет красоваться на памятнике, высеченное на цоколе, а в школьном календаре против моей фамилии будет сказано: «Ушел на фронт из школы и пал за.»

Но я еще не знал, за что... И я еще не был уверен, нахожусь ли я в своей старой школе. Теперь я непременно хотел это установить. <...>

Потом я увидел перед собой врача. <...> Врач долго смотрел на меня, так долго, что я невольно отвел глаза. Он сказал:

— Одну минуту, ваша очередь сейчас подойдет.

Затем они подняли того, кто лежал рядом со мной, и понесли за классную доску; я смотрел им вслед; доска была раздвинута и поставлена наискосок, между нею и стенкой висела простыня, за простыней горел яркий свет. <. >

Я опять закрыл глаза и подумал: ты непременно должен узнать, что у тебя за ранение и действительно ли ты находишься в своей старой школе. <. >

Наконец-то санитары вернулись в зал, и теперь они подняли меня и понесли за классную доску. Я опять поплыл мимо дверей и, проплывая, обнаружил еще одно совпадение: в те времена, когда эта школа называлась школой Св. Фомы, над этой самой дверью висел крест, его потом сняли, но на стене так и осталось неисчезающее темно-желтое пятно — отпечаток креста, четкий и ясный, более четкий, пожалуй, чем сам этот ветхий, хрупкий, маленький крест, который сняли; ясный и красивый отпечаток креста так и остался на выцветшей стене. Тогда новые хозяева со злости перекрасили всю стену, но это не помогло, маляр не сумел найти правильного колера, крест остался на своем месте, светло-коричневый и четкий на розовой стене. <.> Крест все еще был там, и если присмотреться, то можно разглядеть даже косой след на правой перекладине, где много лет подряд висела самшитовая ветвь, которую швейцар Биргелер прикреплял туда в те времена, когда еще разрешалось вешать в школах кресты.

Все это промелькнуло в голове в ту короткую секунду, когда меня несли мимо двери за классную доску, где горел яркий свет.

Я лежал на операционном столе и в блестящем стекле электрической лампы видел себя самого, свое собственное отражение, очень маленькое, укороченное — совсем крохотный, белый, узенький марлевый сверток, словно куколка в коконе; это и был я.

Врач повернулся ко мне спиной; он стоял у стола и рылся в инструментах; старик пожарник, широкий в плечах, загораживал собой классную доску и улыбался мне; он улыбался устало и печально, и его бородатое лицо казалось лицом спящего; взглянув поверх его плеча, я увидел на исписанной стороне доски нечто, заставившее встрепенуться мое сердце впервые за все время, что я находился в этом мертвом доме. Где-то в тайниках

души я отчаянно, страшно испугался, сердце учащенно забилось: на доске я увидел свой почерк — вверху, на самом верху. Узнать свой почерк — это хуже, чем увидеть себя в зеркале, это куда более неопровержимо, и у меня не осталось никакой возможности усомниться в подлинности моей руки. Все остальное еще не служило доказательством — ни «Медея», ни Ницше, ни профиль киношного горца, ни банан из Того, ни даже сохранившийся над дверью след креста, — все это существовало во всех школах, но я не думаю, чтобы в других школах кто-нибудь писал на доске моим почерком. Она еще красовалась здесь, эта строка, которую всего три месяца назад, в той проклятой жизни, учитель задал нам каллиграфически написать на доске: «Путник, придешь когда в Спа...»

О, я помню, доска оказалась для меня короткой, и учитель сердился, что я плохо рассчитал, выбрал чрезмерно крупный шрифт, а сам он тем же шрифтом, покачивая головой, вывел ниже: «Путник, придешь когда в Спа. »

Семь раз была повторена эта строка — моим почерком, латинским прямым, готическим шрифтом, курсивом, римским, староитальянским и рондо; семь раз, четко и беспощадно: «Путник, придешь когда в Спа. »

Врач тихо окликнул пожарника, и он отошел в сторону, теперь я видел все строчки, не очень красиво написанные, потому что я выбрал слишком крупный шрифт, вывел слишком большие буквы.

Я подскочил, почувствовав укол в левое бедро, хотел опереться на руки, но не смог; я оглядел себя сверху донизу — и все увидел. Они распеленали меня, и у меня не было больше рук, не было правой ноги, и я внезапно упал навзничь: мне нечем было держаться; я закричал; пожарник и врач с ужасом смотрели на меня; передернув плечами, врач все нажимал на поршень шприца, медленно и ровно погружавшегося все глубже; я хотел опять взглянуть на доску, но пожарник загораживал ее; он крепко держал меня за плечи, и я чувствовал запах гари, грязный запах его перепачканного мундира, видел усталое, печальное лицо — и вдруг узнал его: это был Биргелер.

— Молока, — сказал я тихо.

1950 

(Перевод И. Горкина)


Размышляем над текстом художественного произведения

1. Какое впечатление произвел на вас рассказ? С какими произведениями о войне (литературы, живописи и кино) его можно сравнить?

2. На ваш взгляд, почему Г. Бёлль выбрал прием повествования от первого лица?

3. Каким вы представляете героя рассказа?

4. Подумайте, какую роль в произведении играет упоминание деталей обстановки гимназии. Почему герой постоянно мысленно возвращается к ним?

5. Почему герой отказывался и боялся узнавать родную гимназию, в которой проучился восемь лет?

6. Как в произведении проявляется контраст школьных иллюзий и реалий войны?

7. Почему автор возвращает героя в школу, откуда он отправился на войну?

8. Почему героя ошеломляет написанная на доске оборванная цитата из Симонида? С какой целью писатель вынес ее в заглавие?

9. Сформулируйте значение слов «гуманизм», «гуманистический». В чем гуманизм рассказа Г. Бёлля?

10. Какова идея произведения?

Высказываем мнение

11. Исследователи утверждают, что в произведении Г. Бёлля присутствует глубокий подтекст, раскрываемый с помощью детального описания обстановки гимназии. Вспомните из курса литературы 8-го класса, что называют подтекстом. Выскажите свою точку зрения: в чем заключается подтекст рассказа?

12. Рассмотрите репродукцию картины «Лицо войны» испанского художника С. Дали (с. 261). Что общего вы можете отметить между картиной и произведением Г. Бёлля? Какими средствами художник передал ужас и разрушения, которые несет война?

Приглашаем к дискуссии

13. Украинский поэт В. Стус в статье «Глазами гуманиста» утверждал, что герои рассказов Г. Бёлля, в том числе и произведения «Путник, придешь когда в Спа...», относятся к литературному типу «маленького человека». Чем характеризуется этот тип героев? С вашей точки зрения, правомерно ли утверждение В. Стуса? Обоснуйте свой ответ.

На электронном образовательном ресурсе interactive.ranok.com.ua прочитайте отрывок статьи В. Стуса «Глазами гуманиста», посвященный раннему творчеству Г. Бёлля. Как украинский автор объясняет, почему Г. Бёлль, выросший в фашистской Германии, не принимал идеологию фашизма? Какие особенности творчества немецкого прозаика называет В. Стус? Какие из них характерны для рассказа «Путник, придешь когда в Спа. »?

Реализуем творческие способности

14. Представьте, что вы художник. Как бы вы проиллюстрировали рассказ Г. Бёлля? Какой изобразили бы войну?

 

Это материал учебника Литература 9 клас Полулях, Надозирная

 






^