ВАСИЛЬ (ВАСИЛИЙ) ВЛАДИМИРОВИЧ БЫКОВ
(1924—2003)
Летописец войны
Белорусский прозаик Василь Быков родился в деревне Бычки Витебской области в обычной крестьянской семье. С детства он увлекался рисованием. Поэтому, окончив восемь классов школы в деревне Кубличи, поступил в Витебское художественное училище. Василь готовился стать скульптором, но в 1940 г., когда в СССР ввели платное обучение, вынужден был оставить училище из-за тяжелого материального положения.
В июне 1941 г. В. Быкова мобилизовали на оборонительные работы. В качестве служащего инженерного батальона он строил военные объекты на территории, простирающейся от Гомеля до Воронежа. Летом 1942 г. будущий писатель вступил в ряды Красной Армии. Воевать ему довелось на Втором и Третьем Украинских фронтах в качестве командира стрелкового взвода, затем взводов автоматчиков и противотанковых пушек. В. Быков участвовал
в боях за Кривой Рог, Александрию, Знаменку, вместе с советскими войсками прошел пол-Европы: был в Румынии, Болгарии, Югославии, Австрии. Дважды он получал ранения.
Окончательно расставшись с военной службой в 1955-м, В. Быков полностью посвятил себя литературной деятельности. Произведения 1960-х гг. «Альпийская баллада», «Западня», «Мертвым не больно», «Проклятая высота» принесли писателю всесоюзную славу и поставили его в один ряд с выдающимися мастерами военной прозы ХХ в. Позже к В. Быкову пришла мировая известность: его рассказы и повести были переведены на более чем пятьдесят языков мира.
В середине 1990-х гг. Василь Владимирович покинул Беларусь — по приглашению Европейского писательского парламента он переехал жить во Франкфурт-на-Майне (Германия). В 1999 г. он выбрал новое место жительства — Финляндию. А в 2002 г. обосновался в Чехии. В 2003-м писатель вернулся на родину для лечения и вскоре скончался.
Интересный факт
В. Быков — один из самых экранизируемых военных прозаиков ХХ века. В 1960—1990-х гг. были сняты фильмы по его произведениям «Третья ракета», «Альпийская баллада», «Волчья стая», «Дожить до рассвета», «Восхождение», «Его батальон», «На Черных Лядах».
Тема человека на войне в повести «Альпийская баллада»
Центральная тема всего творчества В. Быкова — человек на войне. Она раскрывается и в повести «Альпийская баллада» (1963). В одном из интервью В. Быков отметил: «В нашей "военной" литературе нет упоения войной, любования кровью и смертью — все это ей чуждо в своей основе. Мы свято храним традиции русской классики (Лев Толстой, Федор Достоевский), ее уроки и ее позиции. Я... исхожу в своей прозе из элементарнейшей из толстовских посылок, которая... выглядит так: о войне, какой бы трудной она ни была, надо писать правду и всю правду, какой бы она ни была горькой... Именно такая позиция служит залогом того, что наша военная литература и впредь будет по сути своей антивоенной и сугубо гуманистической».
Любимые герои В. Быкова — простые солдаты, сержанты, младшие офицеры. В «Альпийской балладе» в центре повествования находится обычный рядовой, белорусский паренек Иван Терешка. В. Быков не описывает масштабных боевых действий, его интересует другое — сила человеческого духа.
Вечные идеалы любви и красоты в «Альпийской балладе»
В повести сила духа Ивана проявляется в ситуации непростого нравственного выбора. Попавший в плен советский боец бежит из концлагеря, надеясь примкнуть к партизанам и вместе с ними продолжить борьбу с немцами. В пути к нему присоединяется итальянка Джулия, тоже совершившая побег. Одному спастись от погони гораздо проще, но моральные принципы не позволяют Ивану бросить девушку. Он берет ее под свою опеку, делит с ней скудные запасы пищи, несет обессилевшую попутчицу через горный перевал.
Тяготы сближают героев, между ними вспыхивает любовь, которую не в силах уничтожить ни постоянная угроза быть убитыми немцами, ни голод, ни холод. В какой-то миг герои забывают о жестокой реальности, им внезапно открывается сказочная красота гор: бескрайние луга альпийских маков, величественные склоны, ласковое солнце. Их чувства в этот момент переданы с помощью пейзажей, виртуозно вплетенных в повествование.
Использовал В. Быков и другой сюжетно-композиционный прием — обращение к воспоминаниям героя. В Альпах Иван постоянно мысленно возвращается к тем страшным дням, когда он попал в плен и неудачно пытался из него вырваться. Однако этот горький опыт не сломил его воли к сопротивлению. Герой не просто хочет бежать, спастись самому и спасти Джулию, но вновь встать в строй и бороться с врагом с оружием в руках.
Через несколько дней после побега Ивана и Джулию настигают солдаты немецкого патруля. Девушка чудом спасается, а Иван погибает. Однако чувство влюбленных оказывается сильнее смерти и вечной разлуки: оно живет в их общем сыне, в памяти Джулии о таких коротких, горьких и трудных, но одновременно «огромных, как вечность» днях «побега, любви и невообразимого счастья».
В произведении В. Быкова утверждается мысль о бесчеловечности войны и способности личности противостоять ее ужасам, о всепобеждающей силе жизни, о бессмертии любви и красоты. С особой силой эта мысль передана в главе «Вместо эпилога».
Осмысливаем прочитанное
1. Что вы узнали о В. Быкове? Какие обстоятельства жизни повлияли на обостренный интерес писателя к военной теме?
2. На ваш взгляд, почему критики полагали, что произведения В. Быкова лишают войну ореола героизма?
3. Почему писатель считал свою военную прозу антивоенной и гуманистической по характеру?
АЛЬПИЙСКАЯ БАЛЛАДА
Повесть
(В сокращении)
[На заводе, где работали заключенные концлагеря, произошел взрыв. Воспользовавшись суматохой, несколько узников бежали. В их числе был Иван Терешка, которому удалось раздобыть пистолет. У склонов австрийских Альп за ним увязалась девушка, тоже беглянка. Иван не обрадовался ей, поскольку одному уйти от погони было легче. В пути Ивану вспомнились обстоятельства его побега.
Утром его и еще четверых военнопленных заставили откапывать неразорвавшуюся бомбу в цехе завода. Мужчины решили взорвать ее и попытаться бежать. С помощью жребия они выбрали, кто ударит кувалдой по взрывателю бомбы (и неминуемо погибнет). Жребий пал на ослабевшего от чахотки Сребникова. Но всем тут же стало ясно, что ему не по силам даже поднять кувалду. Тогда Сребникова вызвался заменить Терешка. Едва заговорщики приступили к финальным приготовлениям, Ивана подозвал к себе командофюрер Зандлер.]
Терешка выругался про себя, отставил к стене кувалду и быстро (медлить в таком случае было нельзя) по откосу вылез на раскиданную вокруг ямы землю. Сзади, настороженные, притихли, притаились товарищи. <...>
Зандлер стоял в проходе под рядом опор, сбоку от большого пятна света на бетонном полу, и, заложив за спину руки, ждал. Терешка быстро сбежал с кучи земли, деревяшки его громко простучали и стихли. Хмуря широкие русые брови, он остановился в пяти шагах от Зандлера, как раз на освещенном квадрате пола. Эсэсовец, вынеся из-за спины одну руку, пальцами дернул широкий козырек фуражки:
— Ви ист мит дер бомбе?2
— Скоро. Глейх3, — сдержанно сказал Иван.
— Шнеллер хинаустраген!4
Зандлер подозрительно поглядел в сторону ямы, из которой торчали головы четырех пленных, потом испытующе — на Ивана; тот стоял по-солдатски собранный, готовый ко всему. <...>
Неподалеку от них, на другой половине цеха, две женщины в полосатой одежде опустили на землю носилки и, пересиливая страх, с любопытством ждали, что будет дальше. Немец, скользнув взглядом по плечистой фигуре гефтлинга1, внешне выражавшей только готовность к действию, понял это по-своему. Ступив ближе, он протянул к нему ногу в запыленном сапоге.
— Чисто! — спутав ударение, кивнул он на сапог.
Иван, разумеется, понял, что от него требовалось (это не было тут в новинку), но на мгновение растерялся от неожиданности (только что он подготовился совсем к другому) и несколько секунд помедлил. Зандлер ждал с угрозой на жестком скуластом лице. Дольше медлить было нельзя, и парень опустился возле его ног. Это унижало, бесило, и Иван внутренне сжался, подавляя свой непокорный, такой неуместный тут гнев.
<...> Командофюрер тем временем, щелкнув зажигалкой, прикурил, спрятал в карман портсигар. На Ивана дохнуло запахом сигареты — это мучительно раздражало обоняние. Затем немец, кажется, стряхнул пепел. На стриженую голову Ивана посыпались искры, какая-то недогоревшая соринка больно обожгла шею. Гнев с большей силой вспыхнул в нем, и он еле сдерживал себя — так хотелось вскочить, ударить, сбить с ног, растоптать этого поганца. Но он чистил сапог, борясь с собой и стараясь как можно скорее отвязаться от немца. Тот, однако, не очень спешил, держал сапог до тех пор, пока он не заблестел от носка до колена. Потом отставил ногу назад, чтобы поставить вторую.
Иван немного выпрямился и в краткий миг этой передышки взглянул туда, где остановились, наблюдая за ними, несколько гефтлингов-женщин. Взглянул бегло, почти без всякого внимания, но вдруг что-то заставило его спохватиться. Тогда он посмотрел внимательнее, стараясь понять, в чем дело, и понял: лучше было бы провалиться сквозь землю, чем встречаться с таким уничтожающим презрением в этих женских глазах. Почему-то он не успел заметить ничего другого, не понял даже, было это молодое или, может, пожилое лицо, — взгляд этот будто кипятком плеснул в его душу нестерпимой болью укора. Между тем к его коленям придвинулся второй запыленный сапог с большим белым пятном на голенище. Немец нетерпеливо буркнул два слова и носком пнул пленного в грудь. Иван помедлил, что-то, еще позволявшее контролировать себя, вдруг оборвалось в нем. Его пальцы отпустили рукав и мертвой хваткой впились
ногтями в ладонь. Подхваченный гневной силой, от которой неудержимой тяжестью налились кулаки, он вскочил на ноги и бешено ударил немца в челюсть. Это случилось так быстро, что Иван сам даже удивился, увидев Зандлера лежащим на бетонном полу. Поодаль, подпрыгивая, катилась его фуражка.
Все еще не до конца осознав смысл происшедшего, Иван, вобрав голову в плечи и широко расставив ноги, с туго сжатыми кулаками стоял над немцем. Он ждал, что Зандлер сразу же вскочит и бросится на него. До слуха откуда-то издалека донеслись возбужденные разноязыкие восклицания, только он не соображал уже, осуждали они или предупреждали. Эсэсман, однако, не бросился на пленного, а неторопливо, будто преодолевая боль, повернулся на бок, сел, медленно поднял с пола фуражку, несколькими щелчками сбил с нее пыль. Кажется, он не спешил вставать. Сидел, широко раскинув ноги в одном блестящем и другом нечищеном сапоге, будто безразличный ко всему, пригладил рукой волосы, надел фуражку. Только после этого поднял на взбешенного и заметно растерявшегося пленного тяжелый угрожающий взгляд и тут же решительно рванул на ремне кожаный язычок кобуры.
В голове Ивана молнией сверкнула мысль: «Все кончено!» Щелкнул затвор пистолета, и немец с внезапной стремительностью вскочил на ноги. Это сразу вывело Ивана из оцепенения, и, чтобы умереть недаром, он ринулся головой на врага.
Ударить, однако, он не успел: земля вдруг вздрогнула, подскочила, внезапный громовой взрыв подбросил его, оглушил и кинул в черную пропасть. Немца и все вокруг накрыло облаком коричневой едкой пыли.
Через секунду Иван почувствовал, что уже лежит на полу, а кругом что-то падает, сыплется, что-то дымно, зловонно шипит, жаром горит спина; почему-то с опозданием рядом упал и вдребезги разлетелся кирпич. Иван огляделся — по бетонному полу беспомощно скреб знакомый, с царапиной на носке сапог, в клубах пыли дергалась, пытаясь куда-то отползти, фигура врага. Иван схватил из-под бока тяжелый кусок бетона и с размаху ударил им немца в спину. Зандлер ахнул, мотнул в воздухе рукой. Этот жест напомнил Ивану о пистолете. На коленях он перевалился через эсэсмана, рванул из его полуразжатых пальцев пистолет и с бешеным стуком в груди бросился в вихревое облако пыли... <...>
[Первая ночь после взрыва на заводе застала Ивана и спутницу в ущелье. Утром беглецы отправились дальше.
Они разговорились, и Иван узнал, что девушку зовут Джулией
и что она хочет попасть на Восточный фронт, чтобы бить немцев. Иван для себя решил, что будет пробираться в Триест, где, по слухам, было мощное партизанское движение.
Вскоре путники выбрались на край обрыва, и Джулия далеко внизу, на тропинке между соснами, заметила чью-то фигуру. В надежде раздобыть какую-нибудь одежду Иван побежал к человеку, оставив Джулию на обрыве.]
Он не сомневался, что по тропе идет не военный, что одежду он отдаст без сопротивления (все-таки пистолет), вот только как быть дальше — убивать безоружного не позволяла совесть, оставлять же его тут было равносильно самоубийству. <...> Но сколько он ни напрягал свой не очень подвластный ему теперь разум, ничего не мог придумать и чувствовал, что эта неопределенность к добру не приведет. Однако было бесспорно и то, что главный хребет в таком состоянии, в котором они находились сейчас, им не одолеть.
Человек показался ближе, чем Иван предполагал. На тропинке внизу вдруг появилась его согбенная под тяжелой ношей фигура, но он почему-то не шел, а почти бежал, задыхаясь от усталости, и все шарил глазами по сосняку, то и дело оглядываясь. Неужели он увидел их? Иван напрягся, сжался за камнем, стараясь скрыть свою полосатую одежду, и с неожиданной злостью выругался, ясно осознав, как мерзко и подло то, что он вынужден теперь сделать.
Но так было нужно.
<...> Австриец устало тащил на плечах тяжелый брезентовый мешок. Торопливо ступая грубыми, на толстой подошве башмаками, он уже проходил мимо, когда Иван в три прыжка выскочил на тропу. Прохожий, услышав шум сзади, оглянулся. Это был неуклюжий, пожилой толстяк в короткой кожаной тужурке, тирольской шляпе с голубой кисточкой за шнурком и поношенных, пузырящихся на коленях штанах. От неожиданности он заморгал глазами, что-то быстро-быстро заговорил по-немецки, замахал руками и двинулся на парня. Иван приподнял пистолет.
— Герр гефтлинг!.. Герр гефтлинг! — лопотал австриец. — Воцу ди пистоле! Эсэс!..1
Иван сразу весь подобрался. <. >
— Эсэс! Дорт эсэс! Штрейфе2, — беспокойно говорил человек. Он был взволнован, пот ручьем лился по его немолодому,
обрюзгшему лицу; в его груди, словно гармонь, удушливо скрипело и свистело на все голоса. Иван оглянулся и прикусил губы.
— Где эсэс?
— Дорт! Дорт! Ихь мэхтэ инен гутмахен1, — махал рукой австриец.
— Ду найн люгэн?2
— О найн, найн! Ихь бин гутэр мэнш!3 — горячо говорил он и, сменив тон, на ломаном русском языке произнес: — Я биль плен Сибирь.
В его встревоженных глазах мелькнуло что-то теплое, как воспоминание, и Иван понял: он не обманывал. Надо было спешить. Их вот-вот могли обнаружить тут. Исчезла последняя надежда заполучить хотя бы кусочек хлеба.
— Ду вэр? Варум хир?4 — строго спросил Иван и за рукав тужурки бесцеремонно дернул австрийца с тропинки.
— Ихь бин вальдгютер. Дорт ист майн форстей5.
Иван взглянул вверх, куда показывал человек, но никакого дома не увидел, зато заметил, как из чащи выскочила Джулия. Вероятно, она слышала их разговор и закричала:
— Руссо! Руссо! Бежал ь! Руссо!..
Не обращая внимания на ее предостерегающий крик, Иван еще раз дернул австрийца за плечо и вырвал у него из рук мешок:
— Эссен?6
— О я, я, — подтвердил тот. — Брот7.
Австриец, видимо, все понял, оглянулся, быстро опустился на колени и дрожащими пальцами расстегнул «молнию» своего мешка. Иван выхватил оттуда небольшую черствую буханочку хлеба. Австриец не протестовал, только как-то обмяк, сразу утратив недавнюю свою живость, и на мгновение в душе Ивана шевельнулся упрек. Но он тут же подавил его, отпрянув под сосну, бросил взгляд вверх, на серые снежные вершины, и оглянулся. Австриец застегивал мешок, пальцы его никак не могли справиться с «молнией», тогда Иван бросил подскочившей Джулии хлеб, а сам снова шагнул к человеку.
— Снимай!
Он забыл, как назвать по-немецки тужурку. Австриец не понял, и парень выразительно тронул его за рукав. Но австриец почему-то не спешил отдавать одежду; на старческом, красноватом от склеротических прожилок лице скользнула растерянность. Иван крикнул:
— Шнеллер! — и дернул настойчивее.
— Шнеллер! Шнеллер, руссо! — приглушенно, но очень тревожно звала его из сосняка Джулия, и австриец с какой-то безнадежностью, вдруг расслабившей все его существо, снял с себя тужурку. Иван почти вырвал ее у него из рук и в последний раз взглянул в глаза этому человеку. Иван понимал: это была черная неблагодарность, но иначе поступить не мог.
[Иван и Джулия ринулись по склону вверх. На бегу Терешка мысленно проклинал тех, по чьей воле он вынужден был ограбить мирного лесника.
Вскоре путники выбрались на крутой склон. Было нестерпимо холодно. Иван решил, что пора съесть еще немного хлеба. Джулия оживилась и засмеялась, но вдруг в испуге замерла: на скале сидел человек. Это был сумасшедший гефт-линг, тоже бежавший с завода. Он жадно смотрел на хлеб, а затем начал отчаянно требовать дать ему кусок.]
— Ге, чего захотел! — саркастически усмехнулся Иван, глядя на него.
Сумасшедший несколько секунд выждал и с неожиданной злобой начал кричать:
— Гиб брот! Гиб брот! Ихь бешайне гестапо! Гиб брот!1
— Ах, гестапо! — Иван поднялся на ноги. — А ну, марш отсюда! Ну, живо!
Он угрожающе двинулся к безумцу, но не успел сделать и нескольких шагов, как тот соскочил со скалы и с удивительной ловкостью отбежал вниз. <...>
— Гиб брот!..
Иван сунул руку за пазуху. Немец застыл, ожидая. Иван выхватил пистолет и щелкнул курком.
— Пистоле! — в испуге крикнул сумасшедший и бросился назад.
Иван прикусил губу; сзади к нему подскочила Джулия.
— Дать он хляб! Дать хляб! — испуганно заговорила она. Сумасшедший между тем отбежал, приостановился и, оглядываясь, быстро зашагал вниз. <. >
«Продажная шкура, — думал Иван, злобно глядя на покачивающуюся фигуру немца. — Конечно, с ним шутки плохи — наделает крику и выдаст эсэсманам: что возьмешь с дурака! И убить жалко, и отвязаться невозможно. Придут с собаками, нападут на след — считай, все пропало».
— Эй! — крикнул Иван. — На брот!
Сумасшедший, ухватившись за скалу, остановился, оглянулся. <. >
Иван действительно отломил от буханки кусок и поднял его в руке, чтобы сумасшедший увидел. <. >
[Иван и Джулия приблизились к горному перевалу. Становилось все холоднее, пошел снег. Начало смеркаться. Когда до перевала было рукой подать, Джулия совсем обессилела. Иван хотел было бросить ее, но в конце концов вскинул девушку на плечо и понес через перевал.
Под утро Иван с уснувшей на плече спутницей спустился в зону лугов, осторожно уложил Джулию на траву и сам упал рядом. В свои двадцать пять лет Иван не знал женщины, к девушкам относился скептически. Такое отношение появилось у него на фронте, когда погиб его ротный командир Глебов, а его возлюбленная Анюта, медсестра санбата, вскоре сошлась с попавшим в госпиталь раненым майором. С тех пор Иван думал, что девчата не для него.
Вскоре Иван проснулся.]
Он с усилием раскрыл глаза, и первое, что увидел, был яркокрасный цветок возле лица, робко и доверчиво подставлявший солнцу свои четыре широких глянцевитых лепестка, на краю одного из которых рдела-искрилась готовая вот-вот сорваться
прозрачная как слеза капля. Легкий утренний ветерок тихо раскачивал его длинную тонкую ножку; где-то поодаль, в пестрой густой траве, сонно гудела оса. Вскоре, однако, басовитое жужжание оборвалось, и тогда Иван понял, что вокруг стояла полная, всеобъемлющая тишина. От тишины он давно отвык, она пугала; не понимая, где он, Иван рванулся с земли, широко раскрыл покрасневшие после сна глаза и радостно удивился невиданной, почти сказочной красоте вокруг.
Огромный луговой склон в каком-то непостижимом солнечном блеске безмятежно сиял широким разливом альпийских маков.
Крупные, лопушистые, не топтанные ногой человека цветы, взращенные великой щедростью матери-природы, миллионами красных бутонов переливались на слабом ветру, раздольно устремляясь вниз, на самый край горного луга. Иван бросил взгляд дальше, вперед, куда предстояло идти, и невольная радость его исчезла. Далеко за долиной снежными разводами светлел все тот же массивный Медвежий хребет. Он был куда выше пройденного, который двумя близнецами-вершинами высился позади; огромная тень от него прозрачной сиреневой дымкой накрывала половину широкой долины. Не заслоненный теперь ничем, этот великан оставался таким же далеким, сияющим и недоступным, как и вчера.
И тут Иван встрепенулся: только теперь до его сознания дошел тревожный смысл тишины — где Джулия? <...>
[Терешка нашел девушку у горного водопада. Она стояла обнаженная на камне и мылась. Помывшись, Джулия радостно бросилась к Ивану, обняла и поцеловала его.
Молодые люди решили позавтракать хлебом. За едой Джулия рассказала Ивану о себе. Она бежала из Рима от отца. В Неаполе вместе с возлюбленным по имени Марио она присоединилась к партизанам и воевала с немцами. Вскоре Марио убили. Проникшись доверием к Джулии, Иван признался, что когда-то в его стране был голод, от которого умер его отец. Терешка также упомянул о раскулачивании и ссылках в Сибирь. Услышав это, идеализировавшая Россию Джулия расплакалась.
Вскоре путники вышли к ручью. У воды Джулия заметила на ноге Ивана кровь: это открылась рана, оставшаяся после укуса собаки, от которой Терешка чудом отбился неподалеку от завода. Девушка проворно забинтовала ногу куском ткани.]
С затаенной улыбкой на губах она погладила его ногу, потом голый бок. Иван смущенно поежился, ощущая непривычное прикосновение ее ласковых рук, как вдруг она, нагнувшись,
коснулась губами его синего штыкового шрама на боку. Он вздрогнул, будто его пронзили в то же место второй раз, вскинул руку, чтоб защититься от ее неожиданной ласки, но она поймала его руку, прижала ее к земле и в каком-то безудержном порыве стала целовать его шрамы: осколочный — в плече, другой, пулевой, — выше локтя, от штыка в боку, спустилась ниже и осторожно поцеловала повязку. Ошеломленный ее порывом, Иван замер, к сердцу прихлынула волна нежности, а она все целовала и целовала. И тогда какая-то грань между ними оказалась такой узкой, что балансировать на ней стало невозможно. Не зная, хорошо это или плохо, но уже отдавшись во власть какой-то неведомой, захлестнувшей его волны, он встрепенулся, приподнялся на локте, другой рукой обхватил ее через плечо, слегка прижал и, закрыв глаза, дотронулся до ее удивительно горячих, упругих губ. <...>
[Ивану казалось, что опасность миновала и время остановилось. Молодые люди заснули в объятиях друг друга.
На рассвете Джулию с Иваном разбудил крик гефтлинга. Сумасшедший был не один, чей-то голос злобно приказал ему замолчать. Беглецы поняли, что их настигает погоня, которую привел гефтлинг. Они бросились по склону вверх. Сквозь туман рассмотрели гитлеровцев, широкой цепью рассыпавшихся по лугу. Иван и Джулия выбивались из сил, к тому же Терешку беспокоила отяжелевшая и посиневшая нога.
Уставшие Иван и Джулия добрались до лощины. Следуя по ее дну, они надеялись оторваться от погони. Немцы взобрались на скалы, ограждавшие лощину. Там они неожиданно остановились, принялись хохотать и поддразнивать пару: «Удирай быстрее!» Ивана это очень встревожило. Он подбежал к удаленному от немцев краю лощины и увидел, что обрамлявший ее пригорок обрывается в глубокое ущелье. Иван и Джулия были в ловушке. Немцы не стреляли. Внезапно Джулия запела песню. Немцы открыли огонь.]
Несколько минут они лежали за каменным барьером, пережидая, пока над ущельем громом отгрохочут очереди. Пули все же редко попадали сюда: немцы больше пугали, стараясь держать их в страхе и покорности. Потом автоматы умолкли. Далеко раскатилось эхо, и не успело оно заглохнуть, как откуда-то со стороны луга прорвались сквозь ветер новые, знакомые звуки. Вскинув голову, Джулия хотела что-то сказать, но Иван жестом остановил ее — они стали вслушиваться, напряженно глядя друг на друга. Несмотря на то, что рядом была Джулия, Иван зло выругался — за седловиной заливались лаем собаки.
Долго подавляемый гнев вдруг прорвался в Иване, он поднялся на широко расставленные ноги — разъяренный и страшный.
— Звери! — закричал он на немцев. — Звери! Сами боитесь — помощников ведете! Все равно нас не взять вам! Вот! Поняли? <...>
Иван опустился на землю — то, что вот-вот должно было произойти, уже не интересовало его, он знал все наперед. Он даже не оглянулся, когда собаки появились на седловине. Овчарки шли все время по следу и были разъярены погоней. Джулия вдруг бросилась к Ивану, прижалась к нему и закрыла лицо руками:
— Нон собак! Нон собак! <...>
Гнев и первое потрясение, прорвавшиеся в нем, сразу исчезли, он снова стал спокойным. Убить себя было просто, куда страшнее то же самое сделать с Джулией, но он должен это сделать. Нельзя было позволить эсэсовцам взять их живыми и повесить в лагере — пусть волокут мертвых! Если уж не удалось вырваться на свободу, так надо досадить им хотя бы своей смертью.
В это время немцы пустили собак.
Одна, две, три, четыре, пять пегих, спущенных с поводков овчарок, распластавшись на бегу, устремились по склону; за ними бежали немцы. Поняв, что вот-вот они окажутся тут, Иван вскочил, схватил за руку Джулию, та бросилась ему на шею и захлебнулась в плаче. Он чувствовал, что надо что-то сказать. Самое главное, самое важное осталось у него в сердце, но слова почему-то исчезли, а собаки с визгом неслись уже по лощине. Тогда он оторвал ее от себя, толкнул к обрыву — на самый край пропасти. Девушка не сопротивлялась, лишь слабо всхлипывала, будто задыхаясь, глаза ее стали огромными, но слез в них не было — стыл только страх и подавляемый страхом крик.
На обрыве он кинул взгляд в глубину ущелья — оно по-прежнему было мрачным, сырым и холодным; тумана, однако, там стало меньше, и в пропасти ярко забелели снежные пятна. Одно из них узким длинным языком поднималось вверх, и в сознании его вдруг сверкнула рискованная мысль-надежда. Боясь, что не успеет, он ничего так и не сказал Джулии, а опустил уже поднятый пистолет и толкнул девушку на самый край пропасти:
— Прыгай!
Джулия испуганно отшатнулась. Он еще раз крикнул: «Прыгай на снег!» — но она снова всем телом качнулась назад и закрыла руками лицо.
Собаки тем временем выскочили на взлобок. Иван почувствовал это по их лаю, который громко раздался за самой спиной. Тогда он сунул в зубы пистолет и подскочил к девушке. С внезапной яростной силой он схватил ее за воротник и штаны и, как показалось самому, бешено ногами вперед бросил в пропасть. В последнее мгновение успел увидеть, как распластанное в воздухе тело ее пролетело над обрывом, но попало ли оно на снег, он уже не заметил. Он только понял, что самому с больной ногой так прыгнуть не удастся.
Собаки бешено взвыли, увидев его тут, и Иван подался на два шага от обрыва. Впереди всех на него мчался широкогрудый поджарый волкодав с одним ухом — он перескочил через камни и взвился на дыбы уже совсем рядом. Иван не целился, но с неторопливым, почти нечеловеческим вниманием, на которое был еще способен, выстрелил в его раскрытую пасть и, не удержавшись, сразу же в следующего. Одноухий с лету юзом пронесся мимо него в пропасть, а второй был не один — с ним рядом бежали еще два, и Иван не успел увидеть, попал он или нет.
Его недоумение оборвал бешеный удар в грудь, нестерпимая боль пронизала горло, на миг мелькнуло в глазах хмурое небо, и все навсегда погасло...
Вместо эпилога
«Здравствуйте, родные Ивана, здравствуйте, люди, знавшие Его, здравствуй, деревня Терешки у Двух Голубых Озер в Белоруссии.
Это пишет Джулия Новелли из Рима и просит вас не удивляться, что незнакомая вам синьора знает вашего земляка, знает Терешки у Двух Голубых Озер в Белоруссии и имеет возможность сегодня, после нескольких лет поисков, послать вам это письмо.
Конечно, вы не забыли то страшное время в мире — черную ночь человечества, когда с отчаянием в сердцах тысячами умирали люди. Одни, уходя из жизни, принимали смерть как благословенное освобождение от мук, уготованных им фашизмом, — это давало им силы достойно встретить финал и не погрешить перед своей совестью. Другие же в героическом единоборстве сами ставили смерть на колени, являя человечеству высокий образец мужества, и погибали, удивляя даже врагов, которые, побеждая, не чувствовали удовлетворения — столь относительной была их победа.
Таким человеком был и ваш соотечественник Иван Терешка, с которым воля провидения свела меня на трудных путях победной борьбы и огромных утрат. Мне пришлось разделить с Ним
последние три дня Его жизни — три огромных, как вечность, дня побега, любви и невообразимого счастья. Судьбе не угодно было дать мне разделить с Ним и смерть — рок или обычный нерастаявший сугроб снега на склоне горы не дали мне разбиться в пропасти. Потом меня подобрали добрые люди — отогрели и спасли. Конечно, это случилось позже, а в тот первый миг после моего падения в пропасть, когда я открыла глаза и поняла, что жива, Иванио в живых уже не было — вверху под облаками утихал вой псов, и лишь эхо Его последних двух выстрелов, отдаляясь, грохотало в ущелье.
Постепенно я возвратилась к жизни. Она поначалу казалась мне лишенной всякого смысла без Него, и долгие месяцы моего одиночества были полны лишь теми скорбными и счастливыми днями, прожитыми с Ним. Я могла бы описать вам, какой это был человек, но думаю, вы лучше меня знаете Его. Я хочу только сообщить, что вся моя последующая жизнь была неразрывно связана с Ним, так же как и моя скромная общественная деятельность в Союзе борьбы за мир, в издании профсоюзной газеты, наконец, в воспитании сына Джиованни, которому уже восемнадцать лет и который готовится стать журналистом. (Между прочим, это он перевел на русский язык мое письмо, хотя и я изучила ваш язык, но, конечно, не столь совершенно, как сын.) Еще в моей комнате висит карта Белоруссии — страны, так горячо любимой Иваном. Жаль, что у меня нет фото Ивана. Хоть бы какое-нибудь: детское, юношеское или еще лучше — солдатское...
Иногда, вспоминая Иванио, я содрогаюсь от мысли, что могла бы не встретиться с Ним, попасть в другой лагерь, не увидеть Его схватки с командофюрером, не побежать за Ним после страшного взрыва — пройти в жизни где-то мимо Него, не соприкоснуться с Ним. Но этого не случилось, и теперь я говорю спасибо провидению, спасибо всем испытаниям, выпавшим на мою долю, спасибо случаю, сведшему меня с Ним.
Вот и все. Финита.
С благодарностью ко всем — родившим, воспитавшим и знавшим Человека, истинно русского по доброте и достойного восхищения по своему мужеству. Не забывайте Его!
Спасибо, спасибо за все.
Уважающая вас
Джулия Новелли из Рима».
1963
(Перевод М. Горбачёва)
Размышляем над текстом художественного произведения
1. Какое впечатление произвела на вас повесть? Перескажите наиболее сильный, на ваш взгляд, эпизод.
2. Каким предстает Иван Терешка в начале произведения? Что повлияло на формирование характера героя?
3. Меняется ли Иван под влиянием обстоятельств? Обоснуйте свой ответ.
4. Какую роль в раскрытии характера Ивана играет пейзаж?
5. С помощью каких сюжетно-композиционных элементов в повести созданы образы Ивана и Джулии?
6. Используя цитаты из текста, составьте письменную характеристику Ивана или Джулии (на выбор).
7. Какие проблемы поднял В. Быков, описав трагическую историю беглых пленников немецкого лагеря?
8. С помощью каких средств В. Быкову удалось показать ужас войны?
9. Вспомните, что такое баллада. Выскажите предположение, почему автор назвал свою повесть балладой.
10. На примере «Альпийской баллады» порассуждайте о том, что любовь побеждает все, даже войну и смерть.
Высказываем мнение
11. Как вы думаете, что помогло Ивану не просто выжить в жестоких условиях плена, концлагеря, но и сохранить человечность?
В. Быков является одним из зачинателей «лейтенантской прозы». Какие особенности «лейтенантской прозы» можно отметить в повести «Альпийская баллада»?
Учимся сравнивать
12. На электронном образовательном ресурсе interactive.ranok.com.ua посмотрите художественный фильм «Альпийская баллада», снятый по мотивам повести В. Быкова. На ваш взгляд, почему кинолента начинается эпизодом, которого нет в повести, а рассказчицей выступает Джулия? Удалось ли создателям картины сохранить напряженный драматизм повести, передать характеры героев? Обоснуйте свой ответ.
Реализуем творческие способности
13. Напишите эссе «Три дня свободы и любви».
Это материал учебника Литература 9 клас Полулях, Надозирная